?

Log in

No account? Create an account

жизненные "зарисовки"

Мощи суеверий не боятся!

В силу профессиональных обязанностей мне пришлось оформлять ввоз необычной «культурной ценности» - ковчег с десницей Дмитрия Солунского. Естественный ход «рутинных» будней назначил порядковым номером экспертного заключения число «13». Я посчитала, что мощам будет неприятно это число и решила поставить «14», а «чёртову дюжину» присвоить кому-нибудь более «земному». Поделилась своими соображениями с сотрудником таможни. Его скептическая ухмылка свидетельствовала о неодобрении моего «своеволия». В свою очередь, он заполнял декларацию, облегчая задачу греческому представителю, который должен был это делать сам. Там есть строка о времени проведения процедуры. Инспектор спросил меня: «Который час?» Я показала ему цифры на экране мобильного телефона и мы дружно засмеялись – они показывали «13:13»… Я поняла, что мощи не боятся наших нЕмощных суеверий!

жизненные "зарисовки"

Судьба Человечка


   Я выходила из дверей метро в подземный переход и увидела, как передо мной едва не упал маленький мальчик. Пригляделась. Мальчик лет двух (я видела его только со спины) был в курточке с капюшоном, вельветовых штанишках и, разумеется, в ботиночках. Его левая рука была поднята высоко над головой, поскольку ладошку малыша держала мамаша — молодая стильно одетая особа. Правой рукой мальчик прижимал к себе свою любимую машинку, на прогулку с которой его, видимо, и соблазнила мама. Игрушка была слишком велика, чтобы он мог её крепко держать, поэтому когда она стала выскальзывать из-под руки, он запнулся, но не уронил своё сокровище. Рядом с ними шла другая такая же молодая мать, явно подруга первой, с ребёнком в коляске. Понятно, что две мамаши болтали в режиме «нон-стоп». Когда мать мальчика почувствовала напряжение детской ручки, она всё же остановилась и, не выпуская сына, оглядела его. Малыш, как-то изловчившись, коленкой подпёр машинку, и они пошли дальше.
     Тут-то меня и «пробило»: этот крохотный человечек, не издав ни звука, продолжил свой вынужденный путь за матерью-Судьбой, причём бегом, так как шаг её был широк, а за руку она держала крепко. Он показался мне куколкой на механических ножках, которую эта молодая женщина, возможно, также таскала за собой в недавнем детстве. Они поднялись на улицу и пошли мимо остановки, явно прогуливаясь, чтобы потрепаться. Автобуса долго не было, а у меня не выходил из головы этот безмолвный бегущий Человечек. Я представила себя на его месте и подумала, что я, наверное, так же безмолвно когда-нибудь просто упала бы замертво...
     Когда мы проезжали мимо них, я увидела, что мальчик полулежал на асфальте, обнимая машинку, а мамаша, уже отпустив его руку, стояла рядом, продолжая болтать с подругой. Мне полегчало, и я даже порадовалась за Человечка: он упал, но получил от Судьбы долгожданные мгновенья СВОБОДЫ...

жизненные "зарисовки"

КАК Я ПОБЫВАЛА БЕЗРАБОТНОЙ

И вот оно свершилось! "Оно" - это пятнадцатилетнее ожидание того, что нашу организацию закроют. Каждые пять лет я порывалась сменить сферу своей деятельности, но каждый раз заставляла себя потерпеть ещё немного. В результате, этого "немного" набралось на 20 лет с лишком! И вот она - долгожданная, и всё-таки слегка неожиданная, "свобода"! Как говорится, "потеряешь всё - получишь свободу!" К счастью, потерять "всё" мне не удалось, а вкус свободы я всё-таки почувствовала.

Благодаря (хорошо, что не на нас) отработанной схеме нам не пришлось обращаться в суд с требованиями выплат положенных трёх окладов. Для их получения мы сразу же зарегистрировались в "службе занятости". Любопытная психология у её сотрудников. У меня сложилось впечатление, что мы для них - нашкодившие подростки, пришедшие отвлечь от важных дел серьёзных людей, чтоб поканючить жалость к себе и конфетку...

Я настойчиво пыталась вызвать у себя депрессию, но жаркое лето (очень во время внезапно наступившее!) и дачные заботы (необходимость, ни много ни мало, ошкурить и покрасить 5-8 слоёв пропиткой-лазурью деревянные стены нашего домика снаружи балансируя на стремянке на высоте 8 метров от земли, стоящей на самодельных "лесах", любезно построенных  талантливым Василием К. - будущим гениальным "Вуди-Алленом-русского-разлива") не отдали мне на это драгоценного времени. По всему, мне оставалось только благодарить Высшие Силы за предоставленный трёхмесячный оплачиваемый отпуск!

Пару вакансий мне предложили, но на мою удачу они были уже заняты. А от первой, ещё "добиржевой", я отказалась сама: один миллионер (в евро-долларовом эквиваленте) с невзрачной как у всех "кэгэбэшников" и бандитов наружностью и фамилией (что-то вроде "Сидоров") захотел, чтобы мы работали на него, за что должны будем по его буквальным словам "отбить" потраченные на нас средства... Я сразу почему-то засомневалась в своём желании это делать, а когда разглядела в кабинете "знатока" антиквариата фальшивого Айвазовского среди других "фальшаков", ещё более укрепилась в своём предпочтении не работать как на Сидорова, так и вообще.

Ровно через три месяца нас всё-таки востребовали, но под более цивилизованную "крышу". Вынужденный отдых дал мне свежий импульс любви к своей профессии и одновременно (возможно, временно) отобрал мечту - за гос.счёт пройти курсы электросварки... Вот такие мы непредсказуемые - носители IQ "выше среднего"!))))

01.11.2014

Шедевры польского символизма.
Попытка интерпретации


Польская живопись конца ХIХ — начала ХХ вв. — яркое и самобытное явление. В этом можно было в очередной раз убедиться на замечательной выставке «Символ и форма», проходившей в Москве с июня по август 2009 г. Предыдущий показ произведений польского искусства этого периода в Государственном музее изобразительных искусств состоялся более 20 лет назад, когда проходила выставка «Художники «Молодой Польши»» из Национального музея Кракова. Даже спустя много лет та экспозиция вызывала восторженные воспоминания очевидцев. Особая ценность выставки, ныне также состоявшейся в ГМИИ,- богатое интересными акцентами представление польской живописи рубежа XIX-XX вв. из собраний музеев Варшавы, Кракова, Познани, Закопане, Люблина, других городов и частных коллекций.

далее - более...Свернуть )

Символизм в польской живописи. Поиски Яцека Мальчевского


Посвящается Сергею Андрианову


Польская живопись конца XIX — начала XX в. — неотъемлемая часть европейского искусства. В этом можно было убедиться в залах ГМИИ им. А.С. Пушкина в Москве с июня по август 2009 г., когда проходила уникальная по широте представленных произведений выставка «Символ и форма». Попытаемся выявить особенности национального символизма в точках соприкосновения с явлениями европейского искусства. Рассмотрим некоторые аспекты творчества Яцека Мальчевского (1854—1929), которое отразило множество граней личности, сложившейся к концу XIX в.

далее - более...Свернуть )

Своеобразным манифестом национального искусства стало полотно «Меланхолия» (1890—1894, х. м., 139х240, Национальный музей, Познань), в котором Мальчевский создал психологический и социально-исторический портрет нескольких поколений своих сограждан. Картина поражает нестандартностью композиции. С одной стороны, это активно или пассивно взаимодействующая друг с другом толпа подростков, мужчин и стариков; с другой стороны, вся эта масса сосредоточена в замкнутом пространстве комнаты с широким окном. При более пристальном рассмотрении выясняется, что комната — мастерская, в левом углу которой перед мольбертом с начатым рисунком Богоматери расположился охваченный думами молодой художник. Его холст и является отправной точкой для этого внешне хаотичного, но внутри достаточно организованного движения.

Melancholia


Обнаруживается прежде всего чёткая поведенческо-возрастная дифференциация. Подростки — выразители самых бурных эмоций в картине. Движение их копий направлено в спины мужчин среднего возраста, которые, устремив секиры выжидательно вверх, совсем не полны боевого азарта. Большая их часть пребывает в каком-то сомнамбулическом состоянии, показывая своим видом непонимание смысла происходящего. Впереди стоящая группа людей старшего поколения выражает ещё большую апатию: одни спят «на ходу», другие в сонном забытьи привалились к подоконнику, не замечая приоткрытого окна, символизирующего свободу. Снаружи в позе долгого ожидания облокотилась на край оконного проёма женщина в чёрном — олицетворение Польши в трауре.


Первоначально самим Мальчевским это полотно было названо «Пролог. Видение. (Последний век Польши)». Нынешнее, широко известное название — «Меланхолия» — картина получила от Ст. И. Виткевича в 1903 г., в результате чего она приобрела много трактовок. Одна из них открывается благодаря статье французского психолога П. Жане и содержится уже в самом названии — «Страх действия как существенный элемент меланхолии». Статья была напечатана в 1920-х гг., возможно, что произведение польского художника, выставленное в 1900 г. в Париже, натолкнуло Жане на его выводы. Создаётся впечатление, что он буквально описывает композицию Мальчевского: «...связанные с меланхолией установки и особенно страх действия проявляются в виде реакций, прекращающих действие, замещающих его другим и, прежде всего, превращающих его в противоположное действие. […] В конце концов, […] развивается страх перед жизнью, являющийся логическим завершением страха действия. Он сопровождается общим продолжительным состоянием печали, подавляет все действия, делает человека вялым и может приводить к в высшей степени абсурдным действиям и переживаниям».(2)


Возвращаясь к поискам польского художника, можно заметить, что Мальчевский хорошо понимал субъективные причины гражданской пассивности своих соотечественников, при этом не культивируя их, как делали многие польские символисты. Его «Меланхолия» — это пример своеобразного психоанализа общества в целом. И если идея автора видится в том, что Художник должен понять и пережить нравственные страдания своего народа вместе с ним и всколыхнуть своим Творчеством освободительные порывы, то название, в данном контексте, можно считать «диагнозом» охватившего поляков состояния, обозначающим в конечном счёте веру в их «выздоровление».


Сразу после «Меланхолии» Мальчевский пишет другое произведение, ничуть не уступающее по сложности концепции и оригинальности воплощения, а по размерам и превосходящее первую картину — «Порочный круг» (1895—1897, х. м., 174х240, Национальный музей, Познань). Эта картина отражает обобщённые размышления художника о Жизни, Смерти, Времени и, наконец, о выборе, который стоит перед каждой творческой Личностью. Композиция, на первый взгляд, проста: в центре комнаты на вершине двухскатной лестницы сидит задумавшийся мальчик с большой малярной кистью, а вокруг него в неустойчивом круговороте движутся полуобнажённые и одетые фигуры в разных эмоциональных состояниях, несущие каждая свой символический подтекст.


Композиция имеет ярко выраженную свето-цветовую градацию, поэтому сразу обращает на себя внимание группа слева, излучающая тёплый свет и радующая глаз звонкостью цвета. Это сатир в окружении двух обнажённых нимф, застывших в движении, напоминающем буйный языческий танец, а также юноша с девушкой в национальных костюмах и примкнувшая к ним полуобнажённая красотка, которые как бы тянут протяжную ноту какой-то народной песни. Под этой группой из шести образов зависли в воздухе плавно падающие куски леопардовых шкур, которые в нижнем углу картины трансформировались в полотна с ритмично расположенными сквозными отверстиями. Эта левая часть картины отражает внутренний ирреальный мир, связанный с естественной неискоренимой природной сутью человека, несущего в себе вне-религиозные гедонистические и национально-фольклорные начала.


Правая часть картины, визуально занимающая больше места, погружённая в холодный мрачный колорит, отражает мир реальный. Здесь образов больше и больше загадочности. Каждая из фигур символизирует какое-то конкретное историко-социальное событие или явление. Вот предположения по поводу трактовки некоторых из этих образов. Справа, почти за спиной главного героя, изображены два его ровесника-подростка, которые олицетворяют надежду на новое поколение. В самой тёмной части картины расположены фигуры, сгруппировавшиеся вокруг тела женщины, лежащей на широком развевающемся полотне. Видно, как её рука судорожно схватила соскользнувшую с головы корону. Это женщина — многострадальная Польша.


За спиной ближайшего к зрителю старика расположена фигура мужчины, который является воплощением процесса борьбы за освобождение страны, так как на его ногах разорванные кандалы. Он сбрасывает зеленоватую шинель, которая в символическом языке Мальчевского означает состояние политической неволи и покорённости. По поводу центральной фигуры старика, застывшего в удивлении с открытым ртом, можно согласиться с польской исследовательницей А. Лавничаковой: это Кронос, персонифицирующий Время(3), который как бы подытоживает и замыкает этот сюрреалистический круговорот.


На фоне такого мощного движения единственная статичная фигура — мальчик на лестнице. Лестница — символ соединения мира высшего и земного. Мальчевскому было 43 года, когда он создал это полотно, а при его приверженности к автопортретированию то, что он здесь не изобразил себя, вносит неожиданный обобщающе-философский смысл. Автор не делает однозначного разделения на позитив и негатив. Всё гораздо сложнее: то, что казалось бы символизирует необузданность, стихийность, выглядит более привлекательным и радостным, чем правдивая, но мрачная реальность. Все эти образы, на наш взгляд, являются для главного героя картины не столько вариантами выбора, как предполагает часть польских исследователей (К. Выка, А. Якимович), а, скорее, констатацией того, с чем ему придётся столкнуться в жизни. Хорошо же это для него окажется или плохо, должно решить Время. Таким образом, главным героем картины становится центральная фигура старика — Кроноса.


В связи с изложенным пониманием содержания картины вызывает неприятие один из переводов её названия на русский язык — «Порочный круг», так как ничего «порочного» мы здесь не видим. Лучше было бы закрепить за этим произведением другое, иногда встречающееся в русских переводах, более многосмысловое название — «Замкнутый круг», как обозначение циклической бесконечности Бытия. Ст. И. Виткевич дал очень поэтическое описание этого полотна, которое точно и глубоко отразило широту размышлений художника: «Со сверкающих её возвышенностей видна вершина феномена жизни — человеческая душа […], на этих же возвышенностях душа художника избавляется от всяких условностей, всяческой рутины, шаблонов, […] и творит в непосредственном контакте со Вселенной».(4)


Картина «Замкнутый круг», как и «Меланхолия», стала философско-политическим манифестом польского символизма. Композиция более ранней картины достаточно уникальна и самобытна; композиция второй — при всей своей содержательной насыщенности — вызывает в памяти, по крайней мере, два произведения, созданных западно-европейскими мастерами задолго до конца XIX в. Одно из них — «Сон пастуха» (1793, х. м., 154х215, Галерея Тате, Лондон). Его автор И. Г. Фюсли (1741—1825) считается одним из главных новаторов живописи рубежа XVIII—XIX вв. и наряду с У. Блейком создателем романтизма и отчасти символизма в английском искусстве. В его творчестве заметно пристрастие к мрачно-фантастическим сюжетам («Ночной кошмар» 1781, «Спящая и фурии» 1821), заимствованным из литературы, фольклора и мифологии. Его увлекает гротескное изображение состояний страха и безумия, он, как правило, населяет свои сюжеты сверхъестественными существами (демонами, ведьмами, призраками).


Картина «Сон пастуха», пожалуй, самая «безоблачная» в этом ряду, опирается на сюжет из «Потерянного рая» Д. Мильтона. На ней изображается заснувший крестьянин, которого заколдовали феи (перевод А. Штейнберга):


Малютки-эльфы, что в полночный час

На берегах ручьёв и на лесных

Опушках пляшут; поздний пешеход

Их видит въявь, а может быть, в бреду,

Когда над ним царит Луна, к земле

Снижая бледный лёт, - они ж, резвясь,

Кружатся, очаровывая слух

Весёлой музыкой, и сердце в нём

От страха и восторга замирает.


Кроме того, что последние строки особенно совпадают с эмоциональными узлами в картине Мальчевского «Замкнутый круг», параллели с произведением Фюсли нам видятся в придании особой философской роли светлому и тёмному колориту. Все мифологические персонажи, включая спящего, здесь освещены ирреальным светом, идущим от непонятного фосфоресцирующего источника. Поэтому динамичный круговорот взявшихся за руки фей напоминает гедонистическо-фольклорные пляски персонажей Мальчевского. И так же, как у польского символиста, реальность скрывается во тьме, которая у обоих художников занимает большую площадь картины. Но у Фюсли «реальность» не обозначена никакими персонажами и существует сама по себе. Это некое мрачное пространство, окружающее тот индивидуальный светлый мир, который является неотъемлемой частью воображения каждого человека. Подчеркнём, что у польского художника тема противостояния Света и Тени выразилась в глубоких раздумьях о дуалистичности мира, о неразрывном взаимодействии внутренних порывов творческой души человека с явлениями реальной жизни.


Другое полотно, тоже во многом приближающееся к замыслу Мальчевского — «Сон Оссиана» (1813, х. м., 348х275, Музей Энгра, Монтабан, Франция) Ж. О. Д. Энгра (1780—1867). В истории французской живописи XIX в. оно стало одним из провозвестников приближающегося романтизма. Энгр создал свою картину для наполеоновской резиденции Мальмезон в период официальной моды на поэмы Д. Макферсона, написанные якобы от имени легендарного кельтского героя Оссиана. Полотно французского мастера напоминает «Замкнутый круг» больше по композиционным признакам: на первом плане спит главный герой, за спиной которого кругообразно расположены фигуры полуобнажённых воинов и дев. Яркий свет в центре выхватывает как бы застывшие в полусне туманные статичные тела, за исключением двух женщин по краям группы, призывно поднявших руки. По содержанию картина Энгра при всём её художественном потенциале имеет более иллюстративно-литературный характер без глубокого подтекста, который можно домыслить у Фюсли и который активно присутствует у польского символиста.


Рубеж XIX в. с его ожиданиями конца света и предчувствиями грядущих катастроф вывел на особый уровень в европейской культуре тему Смерти. В мировоззрении польских художников, подпитываемом литературными собратьями, особенно С. Пшибышевским, этот мотив упал на благодатную почву. В творчестве Мальчевского тема финала жизни занимает одно из главных мест. Серия картин, связанных с образом Танатос, начинает обрисовываться в карандашных эскизах в 1895 г. Через три года появляется картина «Танатос I» (1898, х. м., 124х74, Национальный музей, Познань), в которой бог Смерти приобретает специфические черты, поскольку в античной мифологии это брат-близнец Гипноса, безжалостный, с железным сердцем, ненавистный даже богам, изображаемый юношей с крыльями и погашенным факелом в руке.




Здесь же мы видим стоящую в полный рост женоподобную фигуру с лицом юноши в какой-то фантастической экипировке, напоминающей крылья. Однозначность трактовки образа подкрепляется спокойным размеренным действием — затачиванием косы. На заднем плане от сельского дома, имеющего классицистскую архитектурную деталь — светлый фронтон с колоннами и высокими ступенями, символизирующими ворота на границе Высшего и Земного миров, по-стариковски спешит, накидывая шинель на плечи, пожилой мужчина. Это воспоминания 44-летнего художника об отце, которого он потерял в 14 лет. В «Танатос I» уже сформировано отношение Мальчевского к финальному акту бытия как к избавлению от жизненных тягот. Таким же спокойствием, с пониманием смерти как естественного этапа жизни, пронизана другая картина — «Смерть 1» (1902, х. м., 98х75, Национальный музей, Варшава).




Это как бы сюжетное продолжение предыдущей композиции. Здесь Танатос закрывает глаза покорно склонившемуся перед ней старому человеку, молитвенно скрестившему пальцы.


Прямые аналогии этому мотиву в авторской интерпретации встречаются в творчестве французского художника немецкого происхождения К. Швабе (1877—1926). Переехав из Швейцарии в 1890 г. в Париж, он влился в среду художников-символистов. Как и многие собратья по творчеству рубежного периода, в том числе и польские, Швабе глубоко изучает Дюрера, Хокусая, прерафаэлитов, а также становится ярким иллюстратором Э. Золя, Ш. Бодлера, М. Метерлинка и других. Одним из шедевров Швабе считается картина «Смерть могильщика» или, точнее, «Могильщик и Смерть» (1895—1900, акв., гуашь, бум., 75х55, Лувр, Париж).




Это изображение утончённой изящной женщины с длинными крыльями, сидящей в неустойчивой позе на краю могильной ямы, как будто готовой в нужный момент исчезнуть. Она пришла за стариком-копателем, одной рукой указывая ему на небеса, а в другой держа его душу в виде зеленоватого пламени. Здесь очевидны параллели с только что упомянутыми и другими произведениями Мальчевского из серии «Танатос». Совпадает и типичность трактовки образов, и реалистический фоновый пейзаж, и общее состояние «пессимистического гедонизма» (термин, введённый польским литературоведом К. Заводзиньским). И если у Мальчевского действие носит характер обыденный, то у Швабе оно превращается в почти шекспировскую сцену из «Гамлета», несущую дополнительный подтекст: человек фактически сам копает себе могилу, что делает финал его жизни неотвратимым.





Показательны и другие аналогии. Известная картина Швабе «День Смерти» или «Волна» (1907) совмещает надвигающуюся стену высокой волны с кричащими женскими лицами. В нескольких эскизах к картине (1906—1907) видно, как художник скрупулёзно искал мимику и положения тел для воплощения горя и ужаса.










Этот живописный «вопль» по насыщенности эмоционального накала предвосхитил созданную в 1916 г. картину Мальчевского «Ника триумфальная». Перед нами ещё одна особенность национального символизма, хоть и с налётом салонности: метафорическое соединение красоты обнажённого женского тела с патриотической темой. Указующим жестом одной руки и сжатым кулаком другой Ника призывает пригнувшихся сзади неё солдат в последнюю атаку за Свободу.


Анализируя несколько произведений одного из выдающихся мастеров польского символизма, мы попытались показать как самостоятельность и самобытность национального художественного течения, так и его неразрывную связь с разными периодами европейского искусства.


СНОСКИ

  1. Гонкур, де Э. и Ж. Дневник. — М., 1964. Т.1. С.403.

  2. Жане, П. Страх действия как существенный элемент меланхолии. // Психология эмоций. — М., 1984. С.с. 196, 200, 202.

  3. Каталог выставки «Символ и форма» — М., 2009. С.41.

  4. Цитата по: там же. С. 42.


    (Этот доклад был прочитан 19 апреля 2012 г. на Международной научной конференции "СИМВОЛИЗМ КАК ХУДОЖЕСТВЕННОЕ НАПРАВЛЕНИЕ: ВЗГЛЯД ИЗ XXI ВЕКА" в Москве.)

«Ах, война, что ты сделала, подлая...» (Б. Окуджава)

Ещё робкая и непостоянная радость от весеннего возрождения собственной души и природы созревает в постоянную, и от этого уже не такую осязаемую,– после празднования первого по значимости всенародного события – Дня Победы. Почему-то окончательно свыкнуться с наступившим летом у меня получается после этой душевной разрядки (называемой катарсисом) с комком в горле и набухшими слёзными железами. Рассказов о войне много не будет никогда. Видимо, пришёл черёд воспоминаний наших мам, которым в те годы было 9-13 лет. И вот что вспомнила мамина подруга, тётя Лёля, об оккупации Одессы.

Приехали румыны на огромных грузовиках, колёса на которых были в рост человека (или как это показалось с высоты её роста). По «правилам» войны первые три дня были отданы на разграбление. В один из таких вечеров они сидели за столом в своей квартире дома номер три по Обсерваторному переулку и ели варёную картошку, кроме которой на столе стояла ещё банка варенья. Вдруг раздался грохот входящих во двор солдат. Мама тёти Лёли, Галина Эдуардовна, успела только убрать под стол кастрюлю с картошкой, как румыны вошли в комнату. Их было трое. Старший зачерпнул варенье ложкой и съел, но банку не забрал. Один из солдат взял ножницы, другой – Библию в красивом серебряном переплёте, а третий – патефон. На этом грабёж закончился. Когда они ушли, наши молча достали кастрюлю из-под стола и продолжили ужин… На мой вопрос о странности такого выбора, тётя Лёля с присущей её возрасту добротой и ноткой сочувственного оправдания сказала, что они же были все из бедняков и крестьян, и их «добыча» отражала уровень их притязаний и достатка. Справедливости ради, все пережившие оккупацию одесситы отмечали незверскость румын к гражданскому населению. В отличие от фашистов, румыны собирались жить на «подаренной территории» в согласии с местными жителями.

Ещё до сдачи немцам Одессы мама тёти Лёли с другой родственницей, жившей с ними, закопали в огороде большой чемодан с новой или добротной одеждой. Когда в городе уже были фашисты и наступила зима, они с ужасом осознали, что по весне всё это богатство сгниёт. Так они по ночам, фактически рискуя жизнью, долбили промерзшую землю и по частям вытягивали вещи…

Тёти лёлиной учительнице удалось договориться с румынами, чтоб они разрешили детям учиться. Когда же вместо румын пришли немцы, ни о каких школьных занятиях уже не могло быть и речи. Слава Богу, эту смелую женщину советская власть не наказала за «сотрудничество» с оккупантами. Но, наверняка, на ней, как и на всех, кто вынужден был отвечать утвердительно в анкетах о нахождении на оккупированных территориях, было тёмное пятно, в том числе и на маленькой тёте Лёле. А вот учительницу немецкого языка, совершенно безобидную древнюю старушку, выжившую благодаря подаяниям сердобольных одесситов, советская власть угробила где-то в ссылке только за её немецкое происхождение…

Однажды тётя Лёля сильно заболела и слегла с температурой под сорок. Конечно, никаких лекарств не было. В отчаянии её мама выскочила на улицу и обратилась к румынскому солдату, проходившему мимо ворот. Напротив дома был госпиталь, который мы уже в наше время всегда называли «Сердечко». Солдат молча вернулся и принёс какие-то таблетки, от которых тётя Лёля сразу выздоровела…

После того, как немцы перестали доверять румынам и собрались сами занять Одессу, они приказали им поджечь хлебопекарню с мешками муки в Стурдзовском (в советские времена – Веры Инбер, а сейчас Купальном) переулке, что рядом с нашим Обсерваторным. И тут разнеслась весть, что в пекарне раздают хлеб. Взрослые женщины, посовещавшись, послали туда маленькую тётю Лёлю, поскольку если бы это была провокация, то оставалась надежда, что детей пожалеют. И действительно, румынский солдат вручил ей две буханки хлеба, как и другим осмелевшим жителям. Когда хлеб допекли и раздали, пекарню аккуратно подожгли, как и приказали немцы…

Перед отходом фашисты прострелили цистерны с керосином, стоявшие в Александровском парке, окружавшем обсерваторию. Сейчас это парк имени Шевченко. Родственники тёти Лёли и соседи побежали туда с вёдрами. Вдруг началась бомбёжка. Одна женщина в испуге упала на землю, одев ведро на голову. Всё закончилось благополучно и керосин принесли. Зато все потом смеялись, как ей повезло, что ведро было ещё пустым…

Хотя район, где жила тётя Лёля с родственниками и живёт с сыном до сих пор, был курортной окраиной и не испытал всех ужасов оккупации, слухи о массовых расстрелах в рабочих районах Молдаванки и Пересыпи доходили и до них. Но зримый ужас тётя Лёля испытала и на нашей «тихой» окраине. Немцы созвали евреев и хотели создать гетто. Но что-то у них не получилось. Они распустили всех по домам, запретив дворникам открывать ворота. Была холодная зима 1944 года. И возле некоторых ворот так и застыли навсегда детские и взрослые фигуры, занесённые снегом…
odessa.pics: «Очень зримо видится памятник всем погибшим евреям Одессы»

Другое трагическое воспоминание тёти Лёли связано уже с освобождением Одессы. В их дворе всю оккупацию жил с бабушкой мальчик, которого родители привезли на лето, но так и не успели вывезти. Как все дети, они играли и дружили. Когда пришли наши солдаты, этот мальчик решил обрадовать победителей и побежал показывать винный погреб, оставшийся в подвале госпиталя. Нетерпеливый солдатик стал прикладом автомата долбить закрытую дверь. Курок заклинило, и он выпустил всю обойму в так ничего и не понявшего мальчика… Хоронил его весь город...

Через месяц после освобождения Одессы мама тёти Лёли шла по Стурдзовскому переулку и вдруг увидела нашего с odessa.pics'ом дедушку Кирилла – мужа дочери своей лучшей и близкой подруги, с которой дружила ещё с 1925 года. Война их разбросала, и никаких известий друг о друге не было. Галина Эдуардовна обрадовалась нежданной встрече и предложила капитану инженерных войск повесить свою шинель в соседней квартире, освободившейся после сбежавшего с приходом советских войск торговца. Эта морская шинель со следами военного бытования длительный период, до возвращения из эвакуации всей его семьи, то есть нашей мамы и бабушки, очень убедительно отваживала других претендентов на эту роскошную жилплощадь. Так в доме номер три по Обсерваторному переулку оказались наши родные и не прервалась дружба поколений, а братику odessa.pics'у даже посчастливилось родиться...

Обсуждение этого моего рассказа идёт и на KpNemo

«Моё» государство ничего плохого мне не сделало. Просто,наверное, не успело. Поэтому мне грех жаловаться: бесплатное высшее образование с бесплатными студенческими экскурсиями по разным городам отечества и теперь уже зарубежья, хоть и ближнего; аспирантура; серьёзная и практически удачная бесплатная медицинская помощь в экстренной ситуации в том самом «зарубежьи»; наличие жилплощади, конечно, благодаря бесплатным героическим усилиям моей мамочки. Но я понимала, что всё хорошее, что у меня случилось, было вопреки желанию «моего» государства. Оно бы с удовольствием хотело быть мне ничем не обязанным, и очень успешно воспитало во мне полную взаимность. Я чувствовала себя абсолютной космополиткой, основываясь на сознании того, что ЗДЕСЬ меня ничего не держит. Мне казалось, что проще жить в государстве, которое тебе действительно ничем не обязано, и строить там свою жизнь по своим меркам. Я была уверена, что моя нынешняя - это только трамплин перед полётом (шутить о «пролёте» не будем – банально!) в «цивилизованное европейское общество». О нём у меня сложилось, уже не идеалистическое, а реальное позитивное представление после двухнедельной преддипломной (за свой счёт) поездки в Польшу – Варшаву и Краков. Мне было здесь уютно и радостно, даже после нашего запоздалого, по сравнению с поляками, антикоммунистического августа 1991 года, что не помешало моей маме, опять же, с героическими усилиями выкупить железнодорожные билеты по ещё советским расценкам. В Польше я легко знакомилась, понимая польский, и достаточно свободно болтала на английском с девчонками из Германии, приехавшими на студенческую практику. Благодаря им я почувствовала своё теснейшее слияние с европейской культурой, когда мы - четверо молодых людей - стояли в центре Кракова и разговаривали все одновременно: я с новой немецкой подругой на английском, она со своей – на немецком, та с польским парнем – на французском, и этот парень со мной – на польском. Как же возвышало и захлёстывало ощущение счастья от сознания того, что все мы едины и понимаемы друг другом! Эта символичная ситуация ещё больше вселила в меня уверенность, что я космополитка и «приживлюсь» в любой европейской стране. Поэтому целью моего с мамой крупномасштабного путешествия заграницу был пристальный интерес к выбору страны или даже «странички», где я ощутила бы такую же эйфорию, как тогда на краковской площади.

Апрель, 2007 г.

 

Итак,хроника поездки «Франция – БеНиЛюкс» (30.04.95-11.05.95)



30 апреля, воскресенье. Первый день

Отъезд из Москвы с Белорусского вокзала. Сбор в 12:30. Поезд № 13 «Москва-Берлин». Трехместное купе. Момент отхода поезда — самое приятное ощущение с того времени, когда мы три месяца назад ввязались в авантюру с турагенством. 3а окном остались все страхи о том, что до последнего дня нас могут «кинуть». Впереди манящая неизвестность. Состояние блаженного покоя - знаю, что ТАМ на это не будет ни времени, ни сил.


1 мая, понедельник. Второй день

Прибыли во Франкфурт на Одере в 17:30 (раньше Москвы на 2 часа). Были встречены гидом Гансом и переводчицей. Прошли через чистенький, немноголюдный вокзал под недоуменно-любопытные взгляды. Похоже, для редких свидетелей нашего приезда было некоторым откровением, что на вокзал ещё и приезжают, а не только сидят в баре за пивом. Первые накладки. Выяснилось, что наш автобус сломался и будет ждать в Амстердаме, а до него придется ехать на двух перекладных. Загрузились, развтиснулись, поехали.

Первая остановка у заправки. Первая ночь с Европой «в лице» Германии. Кафе, сияющее до рези в глазах. Пробуждается укоренившийся рефлекс - это ловушка. Толчёмся снаружи. Я переборола себя - вошла. Мама так и не рискнула. Походила в магазинчике. Никто не косится. Осмелела. Однако, выйдя, почувствовала всё-таки облегчение. Мама выразила своё состояние так: ощутила себя невольной участницей съёмок иностранного фильма. Минут через пятнадцать, нежданно-негаданно, моё «поле» слилось с этой чистотой и картинностью. С этого момента я смотрела на всё уже изнутри, прострация сменилась познавательно-критическим интересом.

В 23:00 остановились в ожидании второго автобуса. На этой стоянке я уже «дома». Покаталась на качелях детской площадки. Скованность и зажатость прошли, но пришли усталость и досада. Ждали полтора часа. С тревогой думали, что график сорвётся. Наконец, подъехал двухэтажный автобус. Сели впереди наверху, о чём сильно пожалели - слишком большая психологическая зависимость от дорожного движения. Но смотреть было нечего и ночь прошла в полудреме. Дороги как по маслу.


2 мая, вторник. Третий день

В 7:30 въехали в туман, мягко окутавший Амстердам. Первое впечатление - попали в страну романтического мира Грина, «Алых парусов».Это ощущение создавали многочисленные одномачтовые суда, пришвартованные где только можно и нельзя. Прошли к железнодорожному вокзалу в неоренессансном стиле - думала, что это музей. На центральной улице до боли родная ситуация - горы мусора. Романтическое настроение уступает место трезвой критике. Уборочные машины занимают весь тротуар, производят много шума, но чистоты не прибавляют. Гид пытается оправдаться: накануне был праздник. Хорошо же они, наверное, трудятся! В газетном киоске бросаются в глаза «Известия». Позлорадствовали, что завалявшийся столетней давности номер - оказался за пару дней назад. Мелочь, но стало приятно.

В 11:00 сели в прогулочный катер. То, чем Петр I хотел сделать Санкт-Петербург, было действительно замечательно! Как должно быть приятно, выглянув утром в окно, составить прогноз погоды на грядущий день по отражению неба в водах канала! Но бóльшую зависть лично у меня вызывали плавучие баржи-квартиры с их супер-романтическим уютом.

После экскурсии пошли через злачный «грешный» квартал. Удивил плотный режим его жизни. Было только 12 утра, а роскошные, в шортах и глубоко декольтированных майках, черные и белые красавицы сладострастно выглядывали из-за занавесок своих комнат-витрин. С трудом оторвали наших мужчин.

В центре средневековой площади - скромный и суровый замок ХV в. С любопытством поглядывая на столь раннюю толпу, то есть на нас, приличного вида амстердамец мочился на стену древнего сооружения...

Получили свободный час. Бродили по улочкам с некоторой опаской, обходя то и дело агрессивно-вялых наркоманов. Не без облегчения вынырнули из гущи города и устало поплелись к автобусу.

По дороге к нему, собрав последние силы, покружила вокруг вокзала в поисках ракурса. Безлюдная площадь, которую мы проходили рано утром, превратилась в лежбище раскомплексованной цветной молодежи. Похоже, что и здесь появление человека с багажом вызвало бы искреннее недоумение.

Из всей прогулки по Амстердаму сделала для себя основной вывод: истинные голландцы делятся на две категории - лежащих на площадях и едущих на велосипедах, все остальные - туристы.

К 14:00 группа сползлась к автобусу. Жара стояла неимоверная. Такая погода будет сопровождать нас всю поездку. Короткая передышка по дороге в Рейксмузеум. Честно говоря, впечатлений было уже достаточно, но когда туда вошли, включилось второе дыхание.

Обилие «малых» и «больших» голландцев. Многое знакомо. Потрясений нет. Однако приятно удивил ранний Рембрандт: «Автопортрет» и особенно «Портрет матери с книгой». «Ночной дозор» по-новому не открылся. На всякий случай сделала несколько снимков, благо в зарубежных музеях это позволяют (без вспышки, разумеется). Фрагмент на фотографии поразил больше. Считаю, что композиция в целом несколько перегружена, а портретные фрагменты и особенно две центральные фигуры великолепны.

Благодаря хождению здесь DM (равны гульдену) купила книгу по Амстердаму. Притуплённое обилием впечатлений сознание успокоилось - в ней досмотрю то, что не успела. Как оказалось, увидела всё-таки значительную часть достопримечательностей.

После Рейксмузеума, пока водитель разбирался по поводу неправильно припаркованного автобуса, отсиделись в очаровательном примузейном саду с копиями римских скульптур. Сознание стало привыкать, что мы, не смотря ни на что, всё-таки в Европе и впереди ждут ещё много впечатлений - больших и разных. В 18:00 отъехали в Лувен - уже веселее!


3 мая, среда. Четвертый день

Из пригородного отеля, где удалось выспаться и порадоваться европейскому чистоплюйству, рано утром поехали в Лувен. Это уже Бельгия. В контрасте с мусорным и наркоманным Амстердамом Лувен покорил безоговорочно. Казалось, сонный городок как кошечка умывался перед приходом гостей. А мы пришли раньше всех и застали его за этим занятием.

Потрясающий ансамбль ратушной площади. Отреставрированный фасад готического собора как белоснежное кружево. Городская ратуша ещё более изумляет - усыпана фигурками святых, королей, воинов и дев, скрывающихся от назойливого солнца под индивидуальными балдахинчиками. Как я им тогда позавидовала! Напротив ратуши свой средневековый ответ муниципалитету выстроили задетые завистью торговцы, однако их шедевр тяжелее и вторичное по сравнению с ратушей. Общее впечатление не испортила даже активная реставрация ратуши и аспидной части костела, закрывшая бóльшую их часть зашторенными лесами и пылью.

Пошли по городу. Начинали раскладываться уличные ресторанчики. Всё, что ни происходит в городской жизни, овеяно спокойствием и уютом. На рыночной площади расположился Католический Университет, принимающий школяров отовсюду. Чуточку пожалела, что никогда не буду здесь учиться, хотя бы для того, чтобы пожить в этом райском местечке.

Какой-то парень с балкона, разглядев нашу групповую национальную принадлежность, выкрикивал свой русский запас слов. Мы почему-то дружно обиделись за эту нашу узнаваемость.

С удовольствием побродили отпущенный часок. Уезжать не хотелось совершенно. Для себя решила, что приехать сюда надо ещё раз обязательно. Хотя бы чтоб увидеть в полной красе костёл и ратушу.

По дороге в Брюссель ностальгировала по Лувену, пока не остановились в Европарке, в который по началу не хотелось идти, чтоб не изменить Лувену. Вход в парк макетов «Мини-Европа» был слишком дорог (около 400 бельг. фр. или 100 DM), но потом пожалела - мне как никому важно увидеть архитектурные памятники с птичьего полета. Поняла, что сюда тоже придётся ещё вернуться.

Над парком господствует подавляющая своими размерами гигантская модель атома железа, символично контрастируя с хрупкостью ресторанчиков, в которых другие «атомы», то есть – мы, пытались ощутить свою незыблемую значимость.

Желание вернуться в эту страну окрепло ещё больше после того, как в 13:00 мы въехали в Брюссель, а в 20:00 покинули его. Однако по началу обзорная экскурсия по городу не дала цельного впечатления.

Горя нетерпением, наконец попали в Королевский музей. В душе, наверняка, каждый турист благодарит королевскую чету, поддерживающую традицию бесплатного входа в музей. Правда, в силу своего невежества, снисходительно думали, что раз бесплатно, значит не Бог весть что. Разгром этого мнения был полным! Особенно меня потряс «золотой век» Нидерландов (ХV-ХVI вв.) - какое чистое, наивное и трепетное восприятие мира! Босх!!! «Падение Икара» Брейгеля!!! Никто не успел посмотреть экспозицию полностью. Музей закрывался и охрана вежливо, но настойчиво теснила нас к выходу. Единодушное чувство досады от последнего и полного восторга от увиденного. Короля и его супругу зауважали.

Состояние восторга сопровождало теперь всю оставшуюся часть экскурсии по Брюсселю. Через великолепную Рыночную площадь ХVI в. прошли к церкви св. Николая, построенной в XI-ХII вв. Она была реконструирована в 1954 г. и, на мой взгляд, имеет довольно скучный вид снаружи. Но её интерьер с позднейшими наслоениями поражает пышностью и изысканностью. Непривычно видеть рубенсовские «святые семейства» в их первоначально задуманном окружении, а не в музейных скучных залах. Немое удивление и гордость вызвала репродукция нашей Владимирской Богоматери с соответствующей надписью, подтверждающей реальность того, чему мы боялись поверить. Под иконой горели свечи. Я бросила в коробку столько монет, сколько было написано (20 бельг. фр.) - рука не поднялась сэкономить - гулким грохотом отозвалось их падение. Поставила свечу и на себе ощутила процесс сближения религий. Оказывается, это так согревает!

Распустили на час. Все рванули в рестораны и магазины. Из противостадного чувства повернули с мамой в противоположную сторону. Вдруг обнаружили себя перед собором в барочном стиле, построенном в 1664 г. Его название по-английски – Church the Our Lady of Good Help - восприняли как поддержку свыше. Внутри - та же роскошь: скульптуры, картины эпохи барокко и снова репродукция православной иконы. Среди этого великолепия ни одной живой души, только тихая магнитофонная запись хорового пения...

Тем не менее мы оказались не одни - за нами вслед вошла рыжая беспородная собака. Я собралась её прогнать, но она так уверенно пошла в алтарную часть, что я поняла: она - воплощение души какого-то проштрафившегося священнослужителя. Она настолько свободно себя чувствовала в этом месте, что даже уронила приалтарную вазу с цветами. Но и на этот грохот никто не появился. И тут я решила воспользоваться своим человеческим воплощением и шикнула на неё. Она спокойно ко мне подошла, поглядела в глаза и смачно гавкнула. Я замерла в неподдельном страхе, поскольку теперь уже не знала, чего от неё можно ждать. Тем временем Собака невозмутимо вышла, недвусмысленно дав нам понять, что именно она тут бдит и сторожит и чтобы мы не шибко задавались...

Через минуту зашли две девочки шести и четырёх лет. Лукаво нам поулыбались, пошептались друг с другом. Та, что постарше, встала на колени перед алтарём и истово помолилась. Я сделала снимок, подумав с сожалением, что на фотографии это Действо может трансформироваться в банальность... Однако как же всё-таки удивительно, что общение с Богом для этой толком ещё не жившей девочки было естественным и искренним порывом, занимающим своё место среди хлопот детской жизни.

Нашли по плану ещё один собор и по одной из главных улиц туда добрались. Это оказался большой, обособленно стоящий собор св. Екатерины середины XIX в., построенный в оригинальном синтезе норманнского, готического и ренессансного стилей, хотя и немного тяжеловатом.

В назначенное время подошли на Рыночную площадь, к месту сбора. Не преминули напоследок прикоснуться к ноге, отполированной тысячами рук, статуи героя гражданской войны ХIV в. Эверарда Серклеса, приносящей по сложившейся традиции счастье. Действительно, почувствовали себя вполне осчастливленными, особенно от сознания, что мы здесь были!

Наполненная приятными впечатлениями я, тем не менее, без сожаления покидала Брюссель, сознавая, что сохранить ощущение восторженности можно лишь вóвремя прервав его.

В эту ночь во сне я металась по Амстердаму и Брюсселю, причём не смешивая один город с другим. Это было что-то вроде «сравнительного анализа». И вот что у меня получилось:

Амстердам - камерный, игрушечный, беззаботный, раскованный, порочный. Однако для меня его порочность не была притягательной, а наоборот. Видимо поэтому я ощущала легкую настороженность к себе со стороны одурманенной наркотиками молодежи. Я понимаю,что Амстердам невозможно представить иным - он стал таким, к чему был предназначен. Вообще, это один из самых гармоничных в своей цельности городов из тех, что мне довелось видеть. Брюссель - это калейдоскоп неожиданных и ничуть не надоедающих впечатлений. Иногда он удивляет своей торжественной безвкусицей, иногда захватывает утончённым изяществом. Но неизменным в этом респектабельном, довольном собой городе остаётся дух его старинного покровителя, вечно юного озорника Манекен Писа. Этот брызжущий здоровьем Баловень Судьбы, а в последнее время и появившаяся Баловница, лучше всего напоминают, что величие положения отнюдь не повод, чтобы не наслаждаться, пусть даже «маленькими» но радостями жизни.


4 мая, четверг. Пятый день

Выехали в Париж - долгожданную мечту каждого культурного человека! Все молчали в предвкушении ещё бóльшего потрясения, чем ранее увиденное. Однако дорога оказалась продолжительнее, чем состояние готовности к восприятию чуда. Появилась легкая нервозность, и когда к 14:00 въехали в Париж, я уже почти в это не верила.

Район Сен-Дени, через который мы проезжали - типичная киношная нью-йоркская трущоба со снующими там и сям неграми и арабами (зуавами) - вызвал глубокое разочарование. И лишь когда вышли на Монмартр и поднялись к Сакре-Кёр поняли, что нас не обманули. Однако недоумение («И это Париж?!») от первых минут так и не было развеяно, а в остальные дни иногда и усугублялось.

Подъехали к Нотр-Дам - новое разочарование: фасад в лесах. Внутри многолюдно и темно. Огромное пространство интерьера, кажущееся несоизмеримо бóльшим по сравнению со своими внешними пропорциями, ничуть не подавляет, но и не возносит - непрерывен поток плохо сдерживающих шум туристов, вносящих слишком много мирской суеты. Приятной же компенсацией стала красота правой наружной стороны собора и апсидной части.

Неожиданно порадовала Эйфелева башня, развеяв мнение о своей тяжеловесности, складывающееся по открыткам.

Покатались по городу, который пока не открылся в своей неповторимости, за исключением ещё более сумасшедшего, чем в Москве, автодорожного хаоса, и поехали в отель минутах тридцати от центра.

Приехали в типичное предместье Парижа (Подпарижье! – ха-ха!)- Жуанвиль-ле-Понт. Это тихое местечко с роскошными и скучными особняками, с турецким ресторанчиком и арабским магазином, с маленьким уютным отелем и с бешено ревущими по ночам рокерами.

Среди мужчин группы (и женщин тоже, правда, уже на следующее утро) скандалы по поводу «твин»-кровати, в которой чужие друг для друга люди вынуждены спать под одним одеялом. Хозяин отеля, однако, успешно убедил возмущавшихся, что мы, «варвары», безнадежно отстали от цивилизованной жизни и что так спит вся Европа. Интересно, а как это происходит с действительно незнакомыми постояльцами?

Понятно, что в этот вечер вся группа праздновала первую ночь в Париже и снимала напряжение известным русским средством.